Литература ничего не должна читателю, читатель ничем не обязан литературе. Всё, что читатель требует от текста (если это, конечно, не академический учебник), это скрашивание досуга, а приятным бонусом при этом может стать некий запас сведений и знаний. «Все жанры … хороши, кроме скучного» — писал Вольтер и был абсолютно прав. Моя цель не допустить того, чтобы читатель заскучал, утратил интерес к происходящему на страницах. Чтобы этого не произошло, текст должен быть не только съедобным, но и актуальным.
       Ну вот, теперь об актуальном — собственно о книге. Эта книга-интервью, книга-впечатление, книга-отзыв и книга-мнение о таком явлении, как блошиный рынок. Наверно, будет справедливо назвать явление феноменом, потому что этот мир уникален сам по себе. Многие называют его придатком культуры потребления, но блошиные рынки существовали в мирное и военное время, в тучные и тощие годы, при тоталитаризме и демократической форме правления. В разных странах он именовался по-разному, но сути это не меняло. Блошиный рынок стал тем единственным местом, на которое, пожалуй, не распространяется откровение Теодора Старджона, однажды заявившего, что 90% чего угодно — хлам. Один скажет, ткни пальцем в любой товар, получишь барахло и рухлядь, другой, бережно сдувая пыль веков, назовёт хлам артефактом — и оба будут правы! Прогулки по таким местам — кладезь не только для чудесных обретений, но источник вдохновения. Например, меня они вдохновили на рукопись, которая торопится, спешит стать книгой.
       Я намеренно очертил географию проекта городом Москвой и ближним Подмосковьем, чтобы иметь возможность на собственное исследование. «Москва винтажная» — это не путеводитель, хотя неформально вполне может использоваться с данной целью. Один букинист, исколесивший всю Европу, а теперь, в силу возраста, осевший в антикварной лавке на Большой Никитской, сказал:

 

«Каждый человек — это мир, который с ним рождается и с ним умирает... это сильно и это правильно: в нашей голове столько мыслей, фраз, фантазий — совершенно неописуемые вещи, которые создаются в миг, и рушатся в миг.  Человеку, которому есть что сказать, мне кажется, положен личный биограф, ну, как бесплатный адвокат, что ли. Чтоб по закону, в рамках федеральной госпрограммы. Он должен ходить везде хвостом и записывать, записывать…»

 

      И я решил взять на себе смелость записать. Если разобраться, каждому есть, что сказать, и эта книга — своеобразная попытка показать читателю блошиные развалы современной Москвы глазами и устами их участников — опытных перекупщиков, предприимчивых торговцев, подпольных коллекционеров, вольных художников, интеллигентных профессоров и докторов наук, малоимущих пенсионеров, криминальных нуворишей и просто отчаянных авантюристов, охотников за экзотическими безделушками и подлинными раритетами. Похожих историй, распылённых в интершуме сплетен, слухов, пересудов и прочей базарной болтовни, море разливанное, люди передают их из уст в уста, как условный сигнал, — и эти сигналы, запеленгованные, расшифрованные и собранные под одну обложку, убеждают меня исполнить роль не столько гида, сколько жизнеописателя, того самого [у]личного биографа для благородной плеяды нескольких героев, уличённых в одном и том же «преступлении»: неравнодушном отношении к сакральной старине.
       Их голоса звучат на протяжении всего текста. Таким образом в книге есть опыт и точка зрения, которая диктуется не только (и не сколько) компетенцией автора, но его респондентами — интервьюируемыми героями. К вопросу о документальности текста: насколько в нём много документальной хроники? Её действительно много, но она не утяжеляет текст, не превращает его в таблоидный формат. Все интервью подверглись обработке, таким образом, документалистика втянулась в литературное пространство: текст «зазвучал», он стал читабельным, сохранив при этом главное: достоверность.